Голда Меир о своём детстве в России

Помню, как искал в Киеве на Бессарабке этот дом, в котором родилась и прожила первые пять лет своей жизни Голда Меир (1898–1978). Одна из первых в мире женщин, достигших положения главы правительства. Дочь бедного плотника из Киева, ставшая премьер-министром Израиля. Она создавала и защищала государство для своего народа. Её воспоминания о детстве в России не особо радостные – нужда, бедность, голод, холод, страх еврейского погрома. После Киева – Пинск, США, Палестина…
В Киев она больше никогда не возвращалась, и даже желания такого не имела (в отличие от Пинска).

Вот что она вспоминает в «Моей жизни» о детстве в России и о своих родителях:


«Вероятно, то немногое, что я помню о своем детстве в России - первые восемь лет, - и есть мое начало, то, что теперь называют "формирующими годами". Но если это так, то жаль, что радостных или хотя бы приятных воспоминаний об этом времени у меня очень мало. Эпизоды, которые я помнила все последующие семьдесят лет, связаны большей частью с мучительной нуждой, в которой жила наша семья; я помню бедность, голод, холод и страх. Со страхом связано одно из самых отчетливых моих воспоминаний. Вероятно, мне было тогда года три с половиной-четыре. Мы жили тогда в Киеве, в маленьком доме, на первом этаже. Ясно помню разговор о погроме, который вот-вот должен обрушиться на нас. Конечно, я тогда не знала, что такое погром, но мне уже было известно, что это как-то связано с тем, что мы евреи, и с тем, что толпа подонков с ножами и палками ходит по городу и кричит: "Христа распяли!" Они ищут евреев и сделают что-то ужасное со мной и с моей семьей.
  Потом я стою на лестнице, ведущей на второй этаж, где живет другая еврейская семья; мы с их дочкой держимся за руки и смотрим, как наши папы стараются забаррикадировать досками входную дверь. Погрома не произошло, но я до сих пор помню, как сильно я была напугана и как сердилась, что отец для того, чтобы меня защитить, может только сколотить несколько досок, и что мы все должны покорно ожидать прихода хулиганов. Но лучше всего помню, что все это происходит со мной потому, что я еврейка и оттого не такая, как другие дети во дворе. Много раз в жизни мне пришлось испытать те ощущения страха,чувство, что все рушится, что я не такая, как другие. И - инстинктивная глубокая уверенность: если хочешь выжить, ты должен что-то предпринять сам.
  И еще я помню, слишком даже хорошо, до чего мы были бедны. Никогда у нас ничего не было вволю - ни еды, ни теплой одежды, ни дров. Я всегда немножко мерзла и всегда у меня в животе было пустовато. В моей памяти ничуть не потускнела одна картина: я сижу на кухне и плачу, глядя, как мама скармливает моей сестре Ципке несколько ложек  каши - моей каши, принадлежащей мне по праву! Каша была для нас настоящей роскошью в те дни, и мне обидно было делиться ею даже с младенцем. Спустя годы я узнала, что это значит, когда голодают собственные дети, и каково матери решать, который из детей должен получить больше; но тогда, на кухне в Киеве, я знала только, что жизнь тяжела и что справедливости на свете не существует. Теперь я рада, что никто не рассказал мне, как часто моя старшая сестра Шейна падала в обморок от голода в своей школе.


Киев. Сентябрь 2012-го. Бессарабка, улица Бассейная, 5А.
Дом, где родилась Голда Меир.


Мои родители были в Киеве приезжими. Они встретились и обвенчались в Пинске, где жила семья моей матери, и в Пинск мы все через несколько лет вернулись - это было в 1903 году, когда мне было пять лет. Мама очень гордилась своим романом с нашим отцом, часто нам о нем рассказывала, и мне никогда не надоедало слушать, хотя я его знала наизусть. Мои родители поженились не по обычаю, а без всякой выгоды для "шадхена" - традиционного свата.
  Не знаю, как получилось, что мой отец, родившийся на Украине, должен был проходить призыв в Пинске, но именно там мама однажды увидела его на улице. Он был высоким и красивым молодым человеком, она влюбилась в него сразу же и даже отважилась рассказать о нем родителям. Послали за сватом - но роль его, как мы сказали бы теперь, была чисто техническая. Для нее - и для нас тоже - было гораздо важнее, что ей удалось убедить родителей, что достаточно любви с первого взгляда, между тем у жениха не было отца, не было денег, да и семья его не принадлежала к числу особо уважаемых. Одно говорило в его пользу: он не был невеждой. Некоторое время, когда ему было лет тринадцать-четырнадцать, он учился в иешиве и знал Тору. Мой дед учел это обстоятельство; но, полагаю, он, вероятно, учел и то, что моя мать, как уже тогда было известно, никогда не меняла своих решений и по мало-мальски важным вопросам.
  Мои родители были очень непохожи друг на друга. Отец, Моше Ицхак Мабович, стройный, с тонкими чертами лица, был по природе оптимистом и во что бы то ни стало хотел верить людям - пока не будет доказано, что этого делать нельзя. Вот почему в житейском смысле его можно было считать неудачником. В общем, он был скорее простодушным человеком, из тех, кто мог бы добиться большего, если бы обстоятельства хоть когда-нибудь сложились чуть более благоприятно. Блюма, моя медноволосая мать, была хорошенькая,энергичная, умная, далеко не такая простодушная и куда более предприимчивая,чем мой отец, но, как и он, она была прирожденная оптимистка, к тому же весьма общительная. Несмотря ни на что, по вечерам в пятницу у нас дома было полно народу, как правило родственников двоюродных и троюродных братьев и сестер, теток, дядей. Никто из них не остался в живых после Катастрофы, но они живы в моей памяти, и я вижу, как они все сидят вокруг кухонного стола, пьют чай из стаканов, и, если это суббота или праздник, - поют, целыми часами поют, и нежные голоса моих родителей выделяются на общем фоне.
  Наша семья не отличалась особой религиозностью. Конечно, родители соблюдали еврейский образ жизни: и кошер, и все еврейские праздники. Но религия сама по себе - в той мере, в которой она отделяется от традиции, - играла в нашей жизни очень небольшую роль. Не помню, чтобы я ребенком много думала о Боге или молилась личному божеству, хотя, когда я стала старше - уже в Америке, - я иногда спорила с мамой о религии. Помню, однажды она захотела доказать мне, что Бог существует. Она сказала: "Почему, например, идет дождь или снег?" Я ответила ей то, чему меня научили в школе, и она сказала: "Ну, Голделе, раз ты такая умная, сделай, чтобы пошел дождь". Поскольку никто в те дни не слыхивал о возможности сеять тучи, я не нашлась,что ответить. А с положением, что евреи - избранный народ, я никогда полностью не соглашалась. Мне казалось, да и сейчас кажется, правильнее считать, что не Бог избрал евреев, но евреи были первым народом, избравшим Бога, первым народом в истории, совершившим нечто воистину революционное, и этот выбор и сделал еврейский народ единственным в своем роде.
  Как бы то ни было, в этом - как и во всем другом - мы жили как все евреи городов и местечек Восточной Европы. По воскресеньям и в дни поста ходили в "шул" (синагогу), благословляли субботу и держали два календаря: один русский, другой - относящийся к далекой стране, из которой мы были изгнаны 2000 лет назад и чьи смены времен года и древние обычаи мы все еще отмечали в Киеве и в Пинске.
  Родители переехали в Киев, когда Шейна была еще совсем маленькая - а она старше меня на девять лет. Отец хотел улучшить свое материальное положение, и хотя Киев не входил в черту оседлости, а за ее пределами евреям, как правило, жить воспрещалось, он все же был ремесленником, и если бы ему удалось на проверке доказать, что он квалифицированный плотник, он получил бы драгоценное разрешение - перебраться в Киев. Он сделал прекрасный шахматный столик, прошел испытание, и мы набили наши мешки и покинули Пинск, полные надежд. В Киеве отец нашел казенную работу - он делал мебель для школьных библиотек - и даже получил аванс. На эти деньги, и еще на те, которые они с мамой взяли в долг, он построил маленькую столярную мастерскую. Казалось, все пойдет хорошо. Но потом работы не стало. Может, это было потому, как он говорил, что он был еврей, а Киев славился антисемитизмом. Как бы то ни было, скоро не стало ни работы, ни денег, а были только долги, которые каким-то образом надо было заплатить. И эта ситуация повторялась снова и снова на всем протяжении моих детских лет.
  Отец стал искать хоть какую-нибудь работу, он пропадал целыми днями и вечерами, а когда возвращался домой после хождения по темным, ледяным зимним улицам, в доме редко бывали продукты, чтобы сварить ему горячую еду. Надо было обходиться хлебом с селедкой.
  Но у мамы были другие горести. Заболели дети: четыре мальчика и одна девочка. Двое умерли, не достигнув года, а вскоре - еще двое. Мама рыдала над каждым, но, как большинство еврейских матерей ее поколения, она смирялась перед Божьей волей, и маленькие могилы  не толкали ее на размышления о том, как надо растить детей. Но после смерти четвертого богатая семья, жившая поблизости, предложила ей пойти в кормилицы к их новорожденному. Они поставили только одно условие: чтобы мои родители с Шейной переехали из своей жалкой и сырой каморки в более просторную и светлую комнату; опытной няньке велено было научить мою молоденькую маму основам ухода за ребенком. Благодаря этому "молочному брату" жизнь Шейны улучшилась, и я родилась в более чистой и здоровой обстановке. Наши благодетели следили за тем, чтобы маме хватало еды, и скоро у моих родителей было трое детей - Шейна, Ципке и я.
  В 1903 году - мне было лет пять - мы вернулись в Пинск. У отца, который никогда не унывал, появилась новая мечта. Ничего, что ему не повезло в Киеве, - он поедет в Америку. "А голдене медине" - "золотая страна" - называли ее евреи. Там он разбогатеет. Мама, Шейна, Ципке и я будем ждать его в Пинске. И он снова собрал свое убогое имущество и отправился в неведомую часть света, а мы переехали в дом бабушки и дедушки.
  Киев, где я родилась, скрылся от меня в тумане времени…»

Библиофил Жакоб о парижских библиотеках

Общедоступными в полном смысле слова были только четыре парижские библиотеки, принадлежавшие государству: Королевская (ныне Национальная) библиотека, библиотека Арсенала, библиотека Мазарини (основанная некогда самим кардиналом) в здании Французского института на набережной Конти и библиотека Святой Женевьевы на площади Пантеона.

Королевская библиотека была самой крупной из перечисленных библиотек: в начале 1830-х годов в ней хранилось 800 000 печатных изданий, 72 000 рукописей, а также богатейшие собрания эстампов и медалей.

На русских путешественников Королевская библиотека производила самое благоприятное впечатление (Н.М.Карамзин в 1790, А.И.Тургенев в 1825, Н.С.Всеволожский в 1836).

Collapse )

Сария Лакоба


Фазиль Искандер : «… Я хотел бы напомнить о том, что в Абхазии жила величайшая женщина, жена Нестора Лакобы. Вы знаете, когда Берия отравил Лакобу и… я это смутно время помню, мне было… 36-ой год, семь лет было, я помню улицы, вычерненные людьми… Ходили хоронить… Но потом мне рассказывали, что когда правительство, страшно растерянное пришло к её дому, открыв двери, сказали, что Лакоба погиб от грудной жабы в Тбилиси, она на всю улицу закричала: «Он не погиб, его Берия убил!». Потом, как вы знаете, начались страшные процессы. Всё это известно и всё это было и в Москве, и в других местах, но, может быть в Абхазии они проходили с особой жестокостью, вероятно, из-за личного отношения Берия к Абхазии. Он хотел устроить процессы вроде московских и объявить Лакобу турецким шпионом и, главное, самым убедительным доказательством того, что это правда, должна была выступить его жена, с которой он, якобы, делился этими своими тайнами. Ну, то что всё это враньё – всё доказано и известно, что Берия очень пристально следил, чтобы она живой и предавшей, конечно, своего мужа выступила на процессе и рассказала то, что он хотел. Но она оказалась единственным человеком, насколько я знаю из известных людей, которая не сдалась. Я считаю, что это женщина величайшего духа. Её вбрасывали без сознания в камеру, об этом даже есть свидетельства и грузинских женщин, с которыми она сидела. В конце концов она с ума сошла от пыток и умерла в тюремной больнице. Я много раз думал написать о ней, но вы знаете, что-то меня останавливает… останавливает то, что при такой страшной судьбе, при таком страшном, нечеловеческом сюжете выдумывать какие-то пытки как-то бесчеловечно. И, мне кажется, ну, может быть когда-нибудь это будет как-то легче осознать. Но сейчас, чтоб об этом написать надо было бы хотя бы приблизительно знать, что с ней делали. Ну, понятно, поступали бесчеловечно, но чтобы о ней именно написать в наше время, хотелось бы знать конкретно, но я конкретно ничего не знаю. Но конкретно считать её величайшей женщиной нашей страны, не только Абхазии, а всей России, нам никто не помешает, потому что её величайшие мучения – это исторический факт. И исторический факт, что она верность мужу, верность правде его жизни поставила выше своей жизни самой… У неё был эпизод, я читал в каких-то воспоминаниях, когда ей дали встретиться с родственниками в Тбилиси, в КГБ. Она уже многие месяцы никого не видела. Она бросилась к ним, ласкаясь и так далее, но в процессе разговоров выяснилось, что все они «сознались». И здесь ей хватило силы мужества отстраниться от них и она сказала: «Я вас не хочу знать и не буду знать». Мне кажется, что Абхазия должна этой величайшей женщине поставить памятник. Этого памятника в Абхазии не хватает. Вот я хотел бы чтобы люди, конечно любящие, понимающие что случилось в то время с Абхазией и болеющие за эту великую женщину, нашли бы и достойного скульптора, и место, но я считаю что… что я доживу до памятника великой Сари».

Из выступления в Абгосдрамтеатре в 2004 г. на его юбилее в честь 75-летия. Текст не адаптирован.


Женский парфюм Dolce & Gabbana Light Blue

Отметив в 2011 году 10-летний юбилей, легендарные Light Blue от D&G не собираются покидать списки бестселлеров продаж, оставаясь в лидерах современного парфюмерного рынка. Прохладный, свежий и тонизирующий, очень популярный летний аромат создал возможность в полной мере наслаждаться жизнью, ощутив чувственную поэзию лазурных просторов.

Автор искрящейся фруктово-цветочной композиции – один из самых известных парфюмеров современности, «нос» Olivier Cresp (Оливье Кресп).

«Мы чрезвычайно гордимся наследием, которое создали с Dolce&Gabbana Light Blue. Эти ароматы смогли запечатлеть бесконечную чувственность Средиземноморья... Light Blue - ещё более заманчивое воплощение выражения «Dolce Vita» (Сладкая Жизнь) », - прокомментировали создатели Дома высокой моды Доменико Дольче и Стефано Габбана.


«Dolce & Gabbana Light Blue - дань палящему солнцу, морю и чувственности Средиземноморья. Окунуть себя в Blue означает погрузиться с головой в светящиеся бирюзовые глубины, бережно увлажняющие сожженное на солнце тело. Это аромат зажигательных летних дней, разгарячённого тела и вспыхнувшей страсти. Это история, в которой мужчина встретил женщину» (с официального сайта www.dolcegabbana.com)

Композиция Light Blue открывается аккордом Сицилийского кедра, утопающего в яркой фруктовой свежести игривых, немного терпких нот зеленого яблока сорта «Granny Smith» и бесхитростным очарования звонкого колокольчика. Это солнечная идиллия с легкостью раскрашивает мироощущение в красочные акварельные иллюзии Южного итальянского лета. Элегантная  цветочная гармония в «сердце» D&G Light Blue великолепно сочетает чарующий жасмин и утонченные ноты белой розы с энергичными оттенками влажного бамбука. Сладким цитрусовым благоуханием заполняет композицию Светло Голубого аромата древесина лимонного дерева, переплетенная с прохладой сухого дыхания чувственной амбры и мечтательной нежностью мускусных нот в волнительно приятный освежающий шлейф, не лишенный пикантных акцентов.


Женские духи Dolce Gabbana Light Blue были выпущены в концентрации туалетная вода. Форма флакона повторяет дизайн, разработанный для Dolce & Gabbana pour femme (1992) - первого парфюма от Дома D&G. Тонкая прямоугольная бутылка DG Light Blue в отличие от оригинала выполнена из матового стекла, голубая крышечка и серебристый декор стремятся визуально передать ошеломляющую свежесть аромата. «Замшевая» упаковка также выполнена в небесно-голубом цвете.

Манъёсю

«Манъёсю» - памятник мировой литературы и первая антология японской поэзии (8 век).

Здесь собраны песни многих поколений 4–8 вв., около 500 авторов, 4516 песен в 20 книгах, разнообразных по жанру, стилю и содержанию, где наряду с песнями древних правителей, известных поэтов помещены песни пограничных стражей, рыбаков, землепашцев и других простых людей Японии.




По дороге, где иду
На склонах гор,
Тихо-тихо шелестит бамбук...
Но в разлуке с милою женой
тяжело на сердце у меня...


К. Хитомаро (7-8 вв.)

____
 

Поднося дары,
Молить тебя я буду,
Ты не обмани моё дитя,
Поведи прямым путем малютку,
Покажи, где путь на небеса!


Я. Окура (7-8 вв.)
____


О пустых вещах
Бесполезно размышлять,

Лучше чарку взять
Хоть неважного вина
И без дум допить до дна!


До чего противны мне

Те, что корчат мудрецов
И вина совсем не пьют,
Хорошо на них взгляни –
Обезьянам впрямь сродни!


О. Табито (7-8 вв.)


____


Даже пояс,
Которым один меня раз обвязала
Дорогая моя,
Я три раза могу обвязать.
Вот что стало со мною!


О. Якамоти (8 в.)
____



Кого среди людей назвать счастливым?
Того, кто милой слышит голос
И в пору ту,
Как чёрный волос
Уже становится седым!


Т. Курохито (7-8 вв.)



Перевод с японского Анны Глускиной.


Гадающая Светлана у Жуковского и Брюллова

Вспоминая Нижегородский художественный музей

«Гадающая Светлана» (1836)  – единственное жанровое полотно на русскую национальную бытовую тему в наследии Карла Брюллова (1799-1852).

Эта картина была им написана по мотивам романтической баллады Василия Жуковского "Светлана" (1812, посвящена А.А.Воейковой) вскоре после возвращения (1835) из Италии, Греции, Турции в Москву.

...Улыбнись, моя краса,
     На мою балладу;
В ней большие чудеса,
     Очень мало складу.
Взором счастливый твоим,
     Не хочу и славы;
Слава — нас учили — дым;
     Свет — судья лукавый.
Вот баллады толк моей:
«Лучший друг нам в жизни сей
     Вера в провиденье.
Благ зиждителя закон:
Здесь несчастье — лживый сон;
     Счастье — пробужденье».
О! не знай сих страшных снов
     Ты, моя Светлана...
Будь, создатель, ей покров!
     Ни печали рана,
Ни минутной грусти тень
     К ней да не коснётся;
В ней душа как ясный день;
     Ах! да пронесётся
Мимо — Бедствия рука;
Как приятный ручейка
     Блеск на лоне луга,
Будь вся жизнь её светла,
Будь весёлость, как была,
     Дней её подруга.


Подумал и отметил для себя:

1. Жуковский сопереживает "своей Светлане", понимает её "грусть одинокую" по "милому другу", но не одобряет её занятие гаданием, а призывает верить в Провидение, в Его благой закон.
Жуковский напоминает Светлане о Боге, призывает Его защитить Светлану от печали и бед (потому что "в ней душа как ясный день"), желает Светлане светлой жизни и весёлости.

2. Брюллов написал эту уникальную для себя картину на русскую тему сразу после возвращения из Европы, где он прожил почти 15 лет. Это наводит меня на известную мысль о лучшем понимании "своего" через "чужое":
"Как в волшебном зеркале, отразился целый мир - самобытный и поэтичный - народного уклада жизни с его обычаями, преданиями и верованиями, с неотразимым обаянием трепетной, одухотворённой и чуть наивной русской женской души".

Вспоминая жгучих "итальянок" Брюллова, понимаешь, что в "Светлане" он действительно увидел и гениально показал что-то национальное в этой девушке, какое-то обаяние её трепетной и чуть наивной русской женской души...

Coldplay - Birds

На родине Диккенса по-прежнему пишут хорошие песни. Хорошая песня для меня - это лёгкая музыка и интересный текст, создающие настроение и красочные образы...
Вот Coldplay опять порадовали. На сей раз своим видео на песню Birds с последнего альбома A Head Full of Dreams.

Если есть соответсвующее настроение, то песня легко наполняется христианскими аллюзиями и символами: Крест, обращение к Иисусу, раскрытые объятия, птицы в небе, дорога, которая есть жизнь, тени прошлого и надежды на будущее, лучи света, искры, порождающие пламя, тайна и некоторая загадочность происходящего, истина, которая делает свободным, ну и любовь.
Всё это особенно радостно замечать сегодня!

Герой



Мне кажется, философский фильм Чжана Имоу по гениальности не уступает "Матрице", а в эстетике и цельности даже превосходит её.
Несколько смысловых пластов и возможностей трактовки, впечатляют здесь и цвет, музыка, пластика движений, виды. Каждый найдёт здесь что-то своё, свои смыслы.

Героем и здесь, и в "Матрице", является тот, кто постигает "истинную сущность".
Имоу тоже затрагивает фундаментальные темы смысла жизни, но делает это своим языком и через родную для него китайскую культуру.
Этот фильм, как и "Матрица", главным образом мне понравился своими библейскими и евангельскими аллюзиями.
Вряд ли Имоу закладывал христианские смыслы и символы в свою картину (в отличие, скажем, от братьев Вачовски), но в таком случае эти смыслы тем более удивительно считывать.
В этом смысле наиболее яркими и драматичными моментами здесь являются гибель Сломанного Меча - его добровольный выбор смерти только ради того, чтобы убедить другого, заставить его поверить, и казнь Безымянного - эта сцена напрямую отсылает к суду Понтия Пилата.
Запомнилось и несколько фраз: "хватит убивать, мир всем", "правитель не должен быть убит", "казните его, это закон, закон должен исполняться", "он был казнён как убийца, но похоронен как герой", ну и три слова, которые "надо помнить" - помнить, что "Всё под Небесами"... 

Аиааира - это Победа

Аиааира – одно из немногих слов, которое я запомнил на абхазском языке. Но думаю, что надолго.

В Абхазии это слово очень часто можно было прочитать на баннерах, установленных вдоль основных дорог, в городах и сёлах, на зданиях. Баннеры эти поздравляют с 22-летием Победы Абхазии в Отечественной войне 1992-1993 годов: Аиааира – это Победа.
На большинстве этих баннеров изображён Владислав Ардзинба. Имя и образ этого человека стали ярким символом свободы и Победы Абхазии в той войне.

В истории народов и государств иногда наступают такие моменты, когда обстоятельства и Господь Бог выдвигают на первый план людей, которые к этому совсем не стремились. Яркий пример этого у нас – «спаситель Отечества» Кузьма Минин. Так и у абхазов Владислав Ардзинба появился в самый нужный момент, когда его народу не просто было тяжело, а возникла реальная угроза самому существованию абхазского народа и государственности. И в этом абхазы видят Божье провидение.
Очень быстро, всего за несколько лет, Ардзинба расширил поле своей деятельности – от доктора исторических наук и учёного-востоковеда до лидера нации и героя Абхазии, «военного вождя» и Верховного Главнокомандующего, Первого Президента Республики Абхазия и «отца основателя» этого государства. Сейчас его называют «Избранным».

Ещё до поездки в Абхазию, когда я практически ничего не знал об Ардзинба, я посмотрел видеоинтервью с ним, записанное в мае 1993 года, во время войны. Я тогда отметил харизму этого человека, его умение вести диалог и отвечать на непростые вопросы, знание предмета разговора, широкую эрудицию и точный язык, и при этом простоту в общении и некоторую непринуждённость. Он сразу вызвал во мне симпатию.

Пока в любом народе рождаются такие сильные и одарённые личности, как Минин или Ардзинба, верные сыновья, способные повести за собой и сплотить свой народ в самые тяжёлые для него времена, у этого народа есть будущее.
Владислав Ардзинба говорил: «Свобода Апсны – смысл всей моей жизни». Сегодня Абхазия свободна.
Аиааира, значит, Победа. Я запомнил это слово.




Вспоминая НГХМ

Вспоминаю Нижегородский государственный художественный музей - его коллекцию русского искусства 14-20 вв.

Из собрания русской скульптуры мне больше всего запомнилась элегантная скульптура «Амазонка» Евгения Александровича Лансере. Я долго ей любовался.


Евгений Александрович Лансере (1848-1886). Амазонка. Бронза.